Памятник Скала с колотыми гранями Кяхта

Памятник Скала с колотыми гранями Кяхта подбор памятников Пудож

В городе шла вакханалия насилия и грабежей. Это самый юго-западный памятник этой культуры.

Кое-где горели костры, возле которых грелись часовые и патрульные, да несколько электрических фонарей возле домов правительственных чиновников, да еще несколько уцелевших лампочек единственного в городе синематографа сигнализировали о том, что в Урге теплилась жизнь. Звезды, казалось, касались самого высокого здания в основном одноэтажной Урги — храма Авалкитешваре Всемилосердному, внутри которого покоилась метровая статуя из позолоченной меди.

Ночь тонула в безмолвии, только из сопок доносились еле слышные завывания волков да скрипели, чуть колеблемые ветерком, барабаны у бесчисленных храмов — сколько раз повернешь их по пути в святилище, столько грехов с тебя и спишется. Но никто памятник подешевле Невьянск клал своих ладоней на дерево барабанов, крытых лаком, никто не молил о пощаде, и только ветер, ночной ветерок, все надеялся, что его усилия не останутся незамеченными и хоть что-то ему простится.

Барон Унгерн откинул кошму и вошел внутрь. Жамболон, хозяин юрты, высокий и худой человек средних лет с длинным, каким-то лошадиным лицом, был до Мировой войны простым пастухом. Однако по крови он был бурятским великим князем, потомком царей. Барона он знал еще по Германскому фронту и позже сражался вместе с ним против большевиков. Я больше ждать не могу, ты обещал мне!

Бурят кивком головы дал понять, что все помнит. Слуга поставил на низенький столик чай, Лампадка из лезниковского гранита резная Терек, кишмиш и финики. Но я должен знать наверное!

Ровно в Кяхта в юрту двое дежурных офицеров ввели женщину маленького роста и средних лет, одетую цыганкой. Низко поклонившись, она уселась перед жаровней и подняла немигающие пронзительные глаза на барона. Ее лицо было белее и тоньше, чем у монголок, она была полубуряткой-полуцыганкой и самой знаменитой прорицательницей по всем Срединным землям.

Медленно вытащив из-под кушака мешочек, она достала из него несколько плоских костей и какие-то сухие травы. Затем, понемногу бросая траву в огонь, зашептала заклинания. Барон нервно теребил православный крестик под монгольским халатом и молился. Гадалка положила на жаровню кости и долго переворачивала их бронзовыми щипцами.

Когда кости почернели, она склонилась ниже, рассматривая их. Ее волосы — чернее ночи — выбились из-под цветного платка и свесились, закрывая лицо. Еще сто тридцать шагов! Барон сидел недвижим, опустив голову. В юрте царила тишина, только потрескивали угли в жаровне да внезапно прорезал ночь крик филина, перекрыв волчий вой. Оно начато и не погибнет, племена потомков Чингисхана проснулись, и никто не потушит огня в их сердцах.

Образуется царство от Тихого и Индийского океанов и до Волги, родится новый человек, не извращенный Западом, первозданный, сильный и мудрый в простоте своей…. И неужели Ты, даже Ты не в силах нарушить законы кармы?! Он упал ничком и долго лежал без движения. Чуть слышно бормотал мантры Жамболон, и лишь самое чуткое ухо могло разобрать бесконечно повторяющееся:.

Барон Унгерн фон Штернберг встал и выпрямился во весь свой высокий рост. Жаровня чуть дымила, угли в ней дотлевали и подернулись седым пеплом. Желтый монгольский халат, на котором выделялись погоны генерал-лейтенанта Российской империи да Георгиевский крест 4-й степени, лишь подчеркивал болезненную бледность его безжизненного лица.

Тем ярче, неожиданней горели голубым его скала. Они горели решимостью, бесповоротностью, но никто бы не углядел красных угольков безумия в них — наоборот, разум барона был светел и ясен, как никогда. Он смирился, подчинился, он отрешился от всего земного, он знал свой день и час, и ничто больше не тяготило его.

Ваза. Токовский гранит Краснокамск умру ужасной смертью. Но великое, вселенское, очистительное пламя уже горит! Барон повернулся, чтобы уйти, и остановился, увидев перед собой фигуру Богдо-гэгена.

Вокруг юрты трубили в рожки и били в барабаны бесчисленные ламы из свиты Богдо-гэгена, отгоняя от него и собеседников злых духов. И только все повторял и повторял, раскачиваясь, как в трансе, пастух и царь Жамболон:. К одинокому человеку лет сорока, во франтовском сюртуке и с тростью, недвижно стоявшему в огромном холле, у мраморной лестницы, ведшей на второй памятник, приблизились двое — офицер и юноша в кадетской форме.

Стук их каблуков, многократно повторившись под сводами, затих. Кадет исподлобья смотрел на штатского. Барон Гойнинген-Гюне, холодно посмотрев на пасынка, углубился в чтение. Все необходимые бумаги, что мы добровольно забираем его из корпуса, мною подписаны…. Отчим и пасынок остались одни. Старший чувствовал, как гнев поднимается в нем Эконом памятник Волна Свирск волной откуда-то из желудка и туманит голову.

Крепостные орудия немцев, установленные в форте Подборск, расстреливали окопы русских на прямой наводке. Разрывы были столь часты, что пластуны, засыпаемые землей и осколками, лежа на дне окопов, только молились. Об атаке нечего было и думать, впереди — сплошные ряды проволочных заграждений, все команды саперов, высылавшиеся резать их, были расстреляны из пулеметов.

На его перепачканном грязью лице сверкнули белые крупные зубы. Барон Унгерн также лежал на дне окопа. Сам того не желая, вестовой задел самую болезненную струнку души сотника — тот не выносил безысходности, она рождала в нем не страх и отчаяние, как в других, а ярость и безрассудство. Подстрелят вить, как куропатку! Артиллеристы перенесли огонь на следующий квадрат, а барон ящерицей скользнул за бруствер.

За ним ужом извивался провод телефона. До проволоки было метров двести. То, что барона не пристрелили сразу же, можно отнести за счет чего угодно, только не логики. И он эти двести метров прополз. Унгерн, вынырнув из очередной ямы от разрыва, перевел дух и огляделся. Он лежал на пригорке у самой проволоки, до форта было метров пятьсот, и с пригорка он просматривался весь.

Передай на батарею — поправка ноль-пять! Наконец-то его заметили из форта, и первая же пулеметная очередь накрыла сотника. Нечеловеческая боль от ранений кинула его на проволоку, он повис на ней, но, сжимая трубку полевого телефона, продолжал хрипеть в нее:. Пулеметные очереди рвали землю вокруг.

Барон не знал, сколько пуль попало в него, и, истекая кровью, не терял сознания, цепляясь за свой хрип:. Немцы словно взбесились — поняв, что этот странный казак еще жив, они перенесли на него огонь орудий. Унгерн ничего не слышал и не видел. Он не понимал ничего, не узнал, что, получив поправку, дальнобойная артиллерия накрыла батарею форта тремя залпами, он не чувствовал, как его снимали с колючек подоспевшие казаки, как железо рвало его тело и черкеску, не понимал, почему рыдает и трясет его Степан.

Над ним, в невыносимо глубоком небе, опрокинутом и прозрачном, кто-то пел. Глубокий, чувственный женский голос пел и пел в вышине, и не было вокруг больше ничего, кроме этого неба и голоса. Это была любимая ария его матушки, Софии-Шарлотты, она часто пела ее, сидя за роялем в гостиной их огромного замка на острове Даго. Он, мальчиком, прятался за креслами и слушал, и слушал, и плакал, сам не зная почему, до тех пор пока слезы не начинали душить его, и он выбегал вон, пораженный в самое сердце чем-то невыразимо прекрасным и чистым, неземным, ему до боли, до смерти, до последнего вздоха было жаль всего сущего и всех хотелось любить, он, не колеблясь, отдал бы свою маленькую жизнь за кого угодно — за конюха, чистившего Фауста, за чайку, за вот этого жука, запутавшегося в осоке и сердито ворчавшего и никак не могшего перевернуться.

Но жизнь его была решительно никому не нужна, и он, задыхаясь и плача, бросался в дюны, и серые пески хра нили отпечатки его маленьких кавалерийских сапог, а волны все набегали и набегали на пустые пляжи, и шептались сосны, и на что-то колотей и протяжно жаловались чайки:. Габишев, Кудрявцев, Кравченко, Гуляев. Мы знаем, что не было более эксплуататорской породы, как именно прибалтийские бароны, которые, в буквальном смысле, как паразиты, насели на тело России и в течение нескольких веков эту Россию сосали… [3].

Даго, Эстляндия, владения Российской империи. И часу в четвертом огромная черная туча, пришедшая с Запада, укрыла собой горизонт, навалилась и на море и на дюны. На самой высокой из прибрежных скал был построен маяк. Он высился среди каменных утесов как исполин, как циклоп, и его единственный глаз вспыхивал во тьме тоской и бесприютностью.

В вечерней мгле носилась ледяная водная взвесь, волны сравнялись с низкими облаками и лизали им лиловые подбрюшины. Барон Отто-Рейнгольд-Людвиг фон Унгерн-Штернберг оторвался от подзорной трубы, услышав негромкий голос слуги:. Черный индийский чай с корицей, бергамотом и ромом — память о лихих годах пиратства в Индийском океане — согрел барону душу. Но Даго — не Мадрас, здесь правила иные, здесь не налетишь с шайкой забубенных приятелей на купца, здесь, в мелкой полулуже, не растворишься бесследно, здесь все хоть и родное, но пресное, чуждое душе рыцаря и бродяги — здесь и пища, и женщины лишены перца и огня, здесь не умеют ни любить, ни играть….

Барон взглянул ему в лицо. Карл, его денщик и камердинер, был старше десятью годами. Товарищ по детским забавам и оруженосец, он прикрывал барона в стычках и следовал по пятам в памятники на могилу в серебряных прудах. На горизонте, там, где сходилась мгла, еле виднелась точка, и в этой точке вспыхивала искорка — там боролся со стихией корабль.

Нет, не жажда наживы взволновала ему кровь. Его волновало дело — барон не выносил бездействия…. Оснастка скрипела и стонала, дождь хлестал, как из брандспойта, и только огонь маяка — зовущий, желанный, такой близкий и неожиданный, сулил спасение и отдых. Это был швед лет шестидесяти пяти, краснолицый и приземистый. Хозяин груза, перс с вишневыми глазами, воздел руки, благодаря небеса.

Повинуясь тяжелым мускулистым рукам рулевого, корабль нехотя повернул нос на восток и устремился к своей гибели…. Через два часа все было кончено. В стоне ветра и реве волн еще какое-то время слышались отчаянные крики погибавших, и столб света с грани периодически выхватывал из темноты то волны, то фигурки мечущихся по палубе обреченных. Их лица не выражали ничего. От себя пошлите ему же ценные подарки вроде парчи с указанием, что подарки от Наркоминдела.

При вручении подарков следует устно передать, что правительство дружественной страны отнесется одобрительно к избранию Хутухты правителем всей Монголии и окажет благоустройству Монголии всемерное содействие, но это содействие задерживается присутствием в Монголии вора Унгерна и содружеством с ним некоторых монголов, и что дальнейшее пребывание Унгерна, угрожающее спокойствию приграничных районов, заставит, к сожалению, дружественную страну выступить не только против Унгерна, но идущих с ним монголов самым решительным образом.

Готовых изделий мало. По находкам вафельной и шнуровой керамики хронологические рамки памятника могут быть определены III-II тысячелетиями до н.э. Исследования проведены и на стоянке Баасынай I, открытой в г. А.Н. Алексеевым на правом берегу Олёкмы напротив скалы с петроглифами. мах изучения памятников палеолита на Алтае, в Монголии, в Казахстане и Средней Азии. Дальнейшая работа ший кяхтинский археолог П.с. михно, который, в частности, в году совместно с л.м. ют мустьерский облик. возможно, основная масса колотого алевролита относится ко вреr. Памятник был открыт в г. сотрудниками Дагестанского отряда экспедиции ИАЭТ. СО РАН и ИЭА РАН в ходе разведочных работ в верхнем течении р. Рубас мелкие обломки колотых костей, а также зубов косули, благородного оленя, бизона Кяхтинский винторог Spirocerus kiakhtensis. К этому.

1 comments